Только миг

«Луна, окруженная бесчисленными звездами, блестела сквозь лиловые облака в сумрачном небе над рекой. На мутной воде появилась баржа и тут же уплыла. По мосту с ревом пронесся поезд. Часы на башне Парламента пробили двенадцать. Затем погасли железнодорожные огни, и шум города стал затихать…» 

Так начинался мой роман, действия которого происходили в Лондоне в 1839 году. Не помню, когда я приступила к его написанию, в 5-м или 6-м классе. И у кого из классиков содрала этот лондонский пейзаж, тоже затрудняюсь сказать. 

День 11 января 1988 года я считала переломным в школьной и личной жизни. Как ныне вижу этот холодный прозрачный день, первый после зимних каникул. Мы, школьники, только вышедшие на учебу, изнемогали в кабинете № 15 в ожидании начала урока. 

Он вошел и сказал:

- Здравствуйте, я ваш новый учитель истории. 

Это был мужчина лет 35-ти, высокого роста, в сером костюме и галстуке. Темно-русые волосы коротко острижены и разделены на пробор посередине. Его серые глаза под дугообразными бровями как бы смеющиеся, но вместе с тем грозные. А над губами усы. Форма губ даже не была видна, только усы. 

Он тут же спросил, что было задано, и бесцеремонно вызвал меня первую к доске отвечать. Я вышла в глубоком оцепенении. Кабинет наполняла могильная тишина. Он повторил вопрос. Как партизан молчит перед гестаповцем, но там хоть понятен смысл его молчания. А я молчала потому, что окаменела от трепета и ужаса. Весь класс испуганно затаился. 

Почему такой холод пробирал до костей? Это был уже день, а не утро, учились мы во 2-ю смену. Вероятно, здание школы еще не прогрелось. К тому же леденящий страх парализовал душу и тело. 

Он взял ручку своими длинными пальцами и поставил в журнал «2» напротив моей фамилии. Важно отметить, как именно он это сделал. Напыщенно, жестоко, хладнокровно. 

На каникулы был задан параграф, но кто его читал. Если только отличница Наташа Петрова. Потом он вызвал кого-то еще, но я уже ничего не понимала. Какая была тема? Кажется, религия древних греков. Религиозные верования в сверхъестественные существа. 

Так начались дни, выливающиеся в месяцы непрерывного ожидания нового издевательства. Он стал вызывать меня на каждом уроке дважды в неделю, а я не могла ответить ничего. Все, что он говорил, расценивалось, как оскорбление. Ведь это какой стыд перед одноклассниками. 

Трудно было даже представить, что следующая оплеуха будет гораздо страшнее предыдущей. Но унижения и насмешки чередовались с необычно повышенным вниманием ко мне, с ничтожными приступами доброты вместе с многозначительными долгими взглядами, с ехидной улыбкой сквозь усы. 

Вадим Георгиевич, так его звали, пробудил в моей душе совершенно новые сердечные ощущения. Поэтому издевательства с его стороны причиняли мне необъяснимую боль. Его превосходство, положение учителя делали меня беспомощной. 

Урок истории тянулся бесконечно, я не могла дождаться, когда прозвучит пронзительный треск звонка. К доске – звучало, как на плаху. От страха я вообще ничего не соображала, не говоря ни слова. Сковывало изнуряющее бессилие, как в долгом кошмарном сне.

Кроме того, он оказался знакомым моего отца. Как-то отец пришел за мной в школу, и они встретились. Выяснилось, что Вадим Георгиевич раньше работал в милиции, жил где-то в Красном, а отец делал ему в доме отопление. Скорее всего, он устроился в школу по нужде. Разве у него были педагогические навыки? Наоборот, только грубые ментовские замашки.

У меня вздрагивало сердце каждый раз, когда отец спрашивал: 

- Как там Вадим?

Дома знали, что он ко мне придирается и ставит двойки. Заставляли меня учить историю. Я учила. Но у доски отвечать не могла.

Надо признаться, что он довольно интересно рассказывал на уроках. Живым языком, с эмоциями и пояснениями. Но я не могла ничего запомнить. Боялась смотреть на него. Голос его казался самым красивым на свете. А дома читала и видела только его образ, его серый костюм, его лицо. Боялась признаться самой себе, что он мне нравится.

Он говорил, что требует от нас знаний. Все как-то отвечали, кроме меня. Теперь он взял на себя обязательство запугивать, что вызовет в школу отца или придет к нам домой. Этот кошмар продолжался до конца учебного года. У меня выходила двойка в четверти и в году по истории Древнего мира. Лариса Александровна переживала не меньше меня. 

- Перед смертью не надышишься, - повторял он с издевкой. Да, на каждом уроке истории я пребывала в предсмертное состоянии. 

Я думала, что только сама должна с этим справиться. А как? Отец объяснял, что надо доказать историку: я не глупа. А я себя такой как раз и не считала. Просто стыдно, почему я у него в двоечницах! Где мое самолюбие? Я должна побороть этот страх. Собрать всю армию: танки, пехоту, орудия, тяжелую артиллерию, чтобы победить. 

После появления в жизни Вадима Георгиевича я стала слишком много думать и еще больше писать. Я не писала стихов, потому что стихи это свободный полет чувств, а моя душа была подавлена. Стихи, не о нем, пришли намного позже. Начать я решила с целого романа. Чувства к этому человеку наполнили мой мир красками, эпитетами и метафорами.

Конечно, я фантазировала о любви. О запретной любви взрослого мужчины к юной девочке. Именно об этом был мой роман. Девочка учится в пансионе, а ее возлюбленный – учитель старше ее лет на 20. Только в романе он тоже ее любил и так не издевался. 

Сколько раз я мысленно проходила по мосту Тауэр или по набережной Темзы. Даже физически ощущала скользкую прохладу тумана и слышала бой часов на башне Парламента. Прекрасная далекая Англия жила в моем воображении и затмевала все вокруг. Вот тогда меня осенило: знание истории просто необходимо пишущему человеку. Иначе как я могу изобразить жизнь в Лондоне в ХIХ веке, если не знаю истории. 

Влюбленность в учителя это вполне естественное явление. Не сходить же от этого с ума! Если подумать, за что его любить? В нем даже нет каких-то добрых качеств. Только за внешность? Как преодолеть страх? Как с этим справиться?

Я мобилизовала все силы, а спас меня надежнейший тыл, который именовался Лариса Александровна. Она каким-то чудом уговорила его поставить мне по истории «3» в году. Все в школе знали, что она готова горло перегрызть за своих детей, то есть за каждого из нас. 

Главную героиню моего романа звали Роберта, его – Вильям. Я писала, как они встречаются в городе вне пансиона. Год 1839 не случайный, там что-то связано с экономическим кризисом в Англии. Дальше в романе проходит несколько лет. Я изучала историю, насколько было возможно, по романам Диккенса. 

Однажды мы с Людкой поднимались по лестнице. О, школьная лестница с гладкими округлыми ступеньками и такими же перилами. Сейчас она показалась бы мне узкой. Как только взрослые передвигались по этим же ступенькам. На секунду мы остановились, о чем-то болтая, или смеясь, и я вдруг почувствовала, как кто-то сзади осторожно берет меня за плечи обеими руками и нежно отодвигает в сторону. Эти руки были большими и мужскими.

Я подняла голову и увидела его. Тут же он исчез, а Люда сказала:

- Тебя сейчас обнял историк.

- Обнял? Глупости какие! – хмыкнула я, а внутри ликовала, но не от физического ощущения. От своего воображаемого счастья.

Вильям признался в любви Роберте. Как и полагается, мужчина это сделал первым. Он был очень серьезным и решительным человеком. Это произошло где-то в парке или на мосту. Она ошеломлена, хотя мечтала об этом года три. После взаимных упреков, недомолвок, обид, дерзостей вдруг – любовь. И что делать? Как дальше жить? 

Ни романист-реалист Диккенс, ни лирик-сказочник Уайльд не могли мне помочь. Я не знала, как ведут себя англичане прошлого века, мои герои думали и разговаривали как современные русские люди. 

В голове моей исступленно кружились выдумки. Все перемешалось, как в салате «Оливье». Мой роман, книги, фильмы, впечатления, но главное, люди. Главное – он один. Он вдохновлял меня на работу над романом. Вадим Георгиевич оставался главным объектом, который постоянно занимал мой ум и сердце. 

Ребята из класса спокойно задавали ему разные вопросы, как и всякому учителю. Один раз он ответил, из чего следовало, что у него есть жена и дочь. Мечты разлетались в прах. В моем романе Вильям не женился, когда его принуждали, потому что любил Роберту.

Священным правом обладает писатель! Он может устраивать судьбы придуманных людей. Еще тогда я заметила, что со временем герои начинают жить своей жизнью. В воображении они совершают какие-то поступки независимо от меня.

Что я могла предложить своим персонажам? Он ждет, пока она вырастет, закончит пансион, и они женятся. Но это невыносимо тоскливо. Он уходит на войну и погибает? Тоже как-то глупо. Роману так и не суждено было стать дописанным. Но в моем мозгу уже гнездились весьма серьезные выводы.

Считая себя оптимисткой, я всегда верила только в лучшее, в окончательную победу добра и справедливости. Вместе с осознанием своей личности пробуждалась такая сильная жажда жизни, такая страстная любовь ко всему живому.

История, то есть прошлое неотступно преследует и окружает нас повсюду. Человеческий опыт наполняют вещи, предметы, события, о чем-то напоминающие. История человечества состоит исключительно из прошедшего. Оно героическое, трагическое, торжествующее. Неважно, как мы к нему относимся, с гордостью или отвергаем, прошлое всегда рядом. Будущее же неизвестно, мы хоть и планируем свои дела, но не знаем, что будет завтра.

А настоящая наша жизнь – только миг между прошлым и будущим, как поется в песне. Я хочу ее не просто прожить, хочу гореть, как звезда, летящая по небу. Та звезда, которая сорвалась и падает. Дыхание перехватывает от сверхскоростного ослепительного полета, и сердце холодеет, но по-другому нельзя, по-другому – скука смертная. 

promo elisaveta_neru october 9, 10:00 30
Buy for 10 tokens
Книгу «Берегитесь, боги жаждут!» Эдвард Радзинский написал в 2015 году. На обложке изображена гильотина, по бокам которой профили Робеспьера и Ленина. «Наверняка, там много мерзостей в адрес Робеспьера», - была первая мысль. Но я решила, что из негатива тоже можно извлечь полезное. Только по…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.