elisaveta_neru

Categories:

Максимилиан Робеспьер: «...я сам народ!»

Ко дню рождения французского революционера удалось перевести небольшой фрагмент книги Марселя Гоше «Робеспьер. Человек, который больше всего нас разделяет». Я старалась, но конечно, это работа любительская, а не профессиональная. 

«Робеспьер — всего лишь провинциал, малозаметный в толпе среди других 1100 членов Генеральных штатов. Ничто в его прежней деятельности еще не указывает на ведущую роль в долгожданном «перерождении» королевства. Это событие, в некотором роде, откроет ему самого себя, представит прочим действующим лицам и сделает его рупором, поскольку он сможет уловить суть дела лучше, чем кто-либо другой. 

Если бы пришлось искать в его послужном списке вместо исключительных психологических мотивов, связанных с эмоциональным недостатком или социальным возмущением, в корне этого положения оказалось бы отречение от своей личности, позволяющее отдавать себя до конца революционному делу. В этом смысле согласно биографам сходятся многие черты: глубокое нравственное одиночество, ощущение значимости собственной судьбы, безразличие к повседневному существованию, граничащее с аскезой, отсутствие страстного влечения в этом целомудренном холостяке, наслаждающемся обществом женщин, но не развивающим отношений больших, чем дружба. 

Столько свойств характера, определяющих его исключительное право взять на себя полное общественное руководство, вплоть до самопожертвования. Во всяком случае, события 1789 года стали для него поводом к перемене; они сделали его другим человеком. Очень скоро он предчувствовал масштабы происходящего. Есть одна из «тех уникальных революций, которые являются великими в истории империй и решают их судьбу», как он пишет еще в апреле... Он собирается жить только ради родины, до самой смерти…

Правда, объективно он проявлял наименьшее участие в дискуссии о войне, находящейся в центре внимания. Его не удалось убедить, он оказался в меньшинстве среди элиты партии патриотов, где имел своих сторонников, хотя не следует преувеличивать его отстраненность. Но в этой полемике, играя на призыве народных настроений против официального отступления — его противники, возглавляемые Бриссо, представляли в данном случае большинство Законодательного собрания, где они принимали решение — он приобрел, благодаря своей оппозиционной твердости, в конечном счете, укрепившийся престиж. 

Об этом с отчаянной скорбью констатирует 27 апреля 1792 года бриссотинец Гаде, обличающий Робеспьера, как «человека, ставшего кумиром народа либо с помощью честолюбия, либо несчастья». «Обожание» засвидетельствовано многочисленными одобрительными или враждебными документами, эхо которых слышится при чтении протоколов, где сообщается о бурных заседаниях якобинцев. 

Робеспьер, в каком бы меньшинстве он ни состоял, пользуется сильной, безоговорочной, а иногда и подавляющей поддержкой этой «публики трибун», столь важной в ходе Революции и об этом хотелось бы знать больше. Настолько, как другой сторонник Бриссо Реаль, за несколько недель до Гаде, а точнее, 2 апреля обвинил Робеспьера в том, что он «устраивает в обществе, возможно, неосознанно и, несомненно, невольно, деспотизм, который тяготит всех свободных людей, составляющих его». 

Это сильное слово дает представление о том, что могли чувствовать противники Робеспьера от того могущественного мнения, которое он имел за собой. А перед этим, за несколько дней, 26 марта, произошел еще один знаменательный инцидент, который уже случался между Робеспьером и тем же Гаде.

Поводом стало использование термина «провидение» в проекте адреса, где Робеспьер предлагал пересмотреть вопрос о войне в соответствии с новой ситуацией, создавшейся после смерти австрийского императора Леопольда. Слишком большой срок для вольнодумца Гаде, говорящего ему, что не стоило «трудиться с таким мужеством, чтобы вытащить народ из рабства деспотизма» для того, чтобы «затем вернуть его в рабство суеверия». 

Робеспьер находит в этом повод приступить к одному из любимых самоуничижений, напоминая о своих делах. Как очевидно, изложение своих убеждений для него неотделимы от упрямого преподнесения собственной персоны. Кроме того, за тем, что может показаться тонким противоречием слов, у него возникает важнейшая символическая проблема: ни больше, ни меньше создание разделительной линии между деизмом его наставника Руссо и неверием философов. 

Таким образом, бурная ответная реакция явно возбуждает аудиторию. Он отвергает протест: «Упоминание имени божества не вызывает у граждан суеверия». Он уточняет, что имеет в виду под этим термином — «вечные принципы, умеряющие человеческую слабость, чтобы позволить устремиться к добродетели». И приступить к непоколебимому исповеданию своей веры, где подтверждение сверхъестественного характера революции принимает глубоко личный оборот. 

Мысль о Вечном Существе, по его словам, «которое очевидно влияет на судьбы народов, и, как мне кажется, особенно заботится о французской революции», — это «чувство моего сердца, чувство, которое мне необходимо; и как бы стало возможным, чтобы я, преданный в Учредительном собрании всем страстям и подлым интригам и окруженный столькими многочисленными врагами, чувствовал эту поддержку. Наедине с душой, как бы я мог продолжать труды, превышающие человеческие силы, если бы не возвысилась к Нему душа моя».

В действительности, эта ошибочная вставка против атеизма будет иметь большое будущее в его карьере, вплоть до ее официального оформления как культа Высшего Существа, но нас сейчас интересует то глубоко индивидуальное состояние, с помощью которого она выражается. Это не философское убеждение, показывающее, что сердце обнажается и надеется. Это «я» «чувствительного человека», которое Робеспьер выдвигает на первый план, в том, что сводится к косвенному возвышению своего героического одиночества среди всеобщей вражды и развращенности. 

Можно задаться вопросом, не является ли это жертвенное выставление себя напоказ, совершенно необычное для того времени, одним из самых мощных средств обаяния или даже хватки, характер которой проявляется в «эйфории», «перебежках», «горячке», сопровождающих  его выступления. 

Что может показаться надежным, Робеспьер не остается непроницаемым для окружающего его обожания. Оно откладывается и расцветает в его характере. Вероятно, можно было бы искать признаки этого положения с начала его пути. Эта мысль, во всяком случае, уже содержится в Послании французам летом 1791 года, когда его смещение от самоистязания к самоликвидации нашло свою риторическую основу, состоящую из отрицаний. 

Самым примечательным является то, что Робеспьер представляет себя жертвой, вынужденной потакать собственной похвале: «есть еще прозорливое злодеяние, направляющее против человека способы обвинений, которые заставляют его оправдываться в том, что ему выгодно, и тем самым вызывают ненависть и зависть злонамеренных».

И напомнить, что «благословения народа» покупаются только «ценой ненависти, клеветы, мщения всем могущественным врагам разума и человечества». Но именно в эту весну 1792 года, когда рост волнений и приближение войны заставляют колебаться уверенность, эта склонность утверждается до такой степени, что овладевает его личностью. 

Она является кульминацией в его речи 27 апреля, где Робеспьер отвечает одновременно и Бриссо, и Гаде, упрекавшим его, как мы помним, в народном идолопоклонстве, и призывавшим применить к нему, как минимум, закон изгнания из общества…

«Вы смеете обвинять меня в желании обмануть народ и польстить ему! Как бы я мог это сделать! Я не льстец, не правитель, не трибун, не защитник народа: я сам народ!» Повторяет уже высказанное против Бриссо утверждение, которое, как мы помним, занимает в контексте его личности полную философскую, нравственную и политическую выразительность. 

Один из упреков, от которого Робеспьер больше всего хотел очиститься, очевидно, касался его отставки с должности общественного обвинителя. Она породила слухи, распространяемые его врагами, вплоть до подозрения в пособничестве «австрийскому комитету». Опровержение этой клеветы дает возможность разъяснить ту роль, которую он намерен сыграть. 

По его признанию, он отказался от этого поста, когда понял, что это не оставит ему «ни минуты для основной заботы об общественном деле». На что он лишь повиновался своей совести гражданина: «мне больше нравится сохранять свободу раскрывать заговоры против общественного спасения». Он выполнил свой гражданский долг, который состоит в том, чтобы «пожертвовать своим интересом для общего блага». 

Его объяснение восходит к пророческому заявлению, принимая при этом интимный оборот, когда Робеспьер высказывает готовность довести эту безоговорочную преданность Родине до высшей жертвы. 

«Небо дало мне страстную душу, стремящуюся к свободе, и породило меня под властью тиранов; небо, продлившее мое существование до правления преступных фракций, может быть, ныне призывает меня начертать кровью путь, который приведет мою страну к счастью и свободе; я с радостью принимаю эту сладостную и славную судьбу». 

Эта тема не нова в его устах; он уже неоднократно поднимал ее, начиная с кризиса 17 июля 1791 года. Но здесь она приобретает иную форму, представляя в качестве учредительного довода образ, который он проецирует на себя... 

«Кроткая и нежная надежда человечества, рождающееся потомство, ты нам не чуждо; ради тебя мы противостоим всем ударам тирании {...}». Его призыв, естественно, перемежается с предзнаменованием его мученической смерти. Как опасно поддаться мстительности и лжи врагов свободы, если позволить рассчитывать на «запоздалое спасение времени, которое должно отомстить за преданное человечество и угнетенные народы».

После этой безупречной защиты и примера Робеспьер может сделать вывод о превосходном отрицательном повороте: «Вот моя защитительная речь: она достаточно показывает, что я не нуждалась в ней». Он долго не предавался этому, в общем, только для того, чтобы показать совершенную бесцельность! 

Он добавляет к этому, в том же стиле, предложение мира своим противникам, очень похожее на объявление войны. Оно открывается, между прочим, недвусмысленной угрозой — «я мог бы зажечь наступление с такой же выгодой, как и войну», — как она заканчивается ультиматумом, — «если вы отвергнете его {мое предложение}, помните, что ни одна сила не может помешать друзьям Отечества выполнить свой долг».

Если он был встречен с энтузиазмом — печать запросила речь немедленно, как и «раздачи на трибунах», — то эта часть эгоцентричного красноречия вызовет не одно сомнение даже в стане патриотов и среди обычных сторонников Робеспьера. Неудивительно, что пресса группы Бриссо высмеивает его манеру праздновать культ, «в котором он был и священником, и Богом», заставляя «в течение часа курить безвкусные благовония на собственном алтаре»…

Робеспьер сам себя идеализирует, правда, через свою идеализацию народа, но его отождествление себя с идеализированным народом носит абсолютный и чистосердечный характер. Ничего общего с обычной демагогией, цинично льстящей народу только в пользу демагогии. 

О его бескорыстии трудно судить. Это своего рода жертвенный нарциссизм, преследующий его, радикально ослепляющий себя в стремлении затеряться за главной причиной, которая приводит только к большему его собственному исключению. Но это зияющее противоречие укажет ему на безличность революционного проекта в его чистом виде. Оно выдвигает его как нестандартный пример преданности гражданина общественному делу. 

С неизбежным расхождением чувств возникает конфликт: одни видят лишь пример жертвенной фигуры, а другие воспринимают только неутомимость одинокой поступи... 

Робеспьер не просто усвоил уроки теоретика «Социального договора». Не менее заметна была экзистенциальная модель, предложенная человеком, впервые осмелившимся расписать себя «во всей правде природы». Именно этот незабываемый пример вдохновляет его и образ, в котором он намерен себя представить. Разве что перемещение на политическое поле преображает ее смысл: она становится душой борьбы. 

Там, где Руссо высказывается как частный человек, что его особая истина уводит от общения с собратьями и отделяет от общества, Робеспьер утверждает свое одиночество посреди битвы за совместное обновление. Его притязание состоит в том, чтобы полностью стереть частного человека в пользу общественного человека, который желает знать только общественные интересы, удаленные от каких-либо эгоистических побуждений. 

Если это выставление себя, которое он предлагает, объективно равносильно возвышению его уникальной добродетельности, то руководящее им субъективное намерение противоположно тому, чтобы растворить его, смешав с естественно добродетельным единством народа. В этом роковое противоречие, которое решит его судьбу, в то же время, во многом, как и судьбу Революции, приведшей его к власти. По мере возрастания ее огромных последствий.

С одной стороны, этот образ, культивируемый в зеркальной игре со своими противниками, и отмечает его как мастера Революции. Она делает его воплощением того, каким должно быть достоинство каждого гражданина — примером того самозабвения, позволяющего объединить силу воли в суверенный союз народа. 

Она наделяет его авторитетом направляющего. Отсюда и повторяющиеся обвинения в диктатуре, которые будут преследовать его, как неизбежные, так и нелепые. Вещь ему так же глубоко чужда, как может казаться со стороны. 

Он преуспеет в этом несравненном спектакле, объективно используя приемы диктатуры, но, не ставя себя субъективно в положение диктатора, то есть на практике, не давая себе отчета в действенной диктатуре. Это его слово диктатора, а не его личность. С другой стороны, образ, пленником которого он становится, и диктует его поведение».

promo elisaveta_neru august 30, 2019 09:00 36
Buy for 10 tokens
Давно хотела собрать и составить список фильмов, где есть Максимилиан Робеспьер. Сначала все было хаотично, как большинство моих записей. И вот, наконец, удалось упорядочить. Писал мне друг в Контакте, что нельзя позволять вымышленным образам и кинематографическим трактовкам заслонить настоящий…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.