Плоды перестройки

Часто на улице меня останавливали цыганки, чтобы погадать. Тараторили о счастье, о грядущей любви. И, разумеется, выманивали несколько рублей, ведь больших денег я с собой не носила. Наверное, девчонку с таким выражением лица, как у меня, можно было легко одурачить.

Папа с мамой опасались, что меня кто-то на улице встретит, затащит в подвал со всеми вытекающими последствиями, или будет вымогать деньги. Насмотревшись телевизора, они жили с подобными помыслами. Их любящие сердца, конечно же, не желали, чтобы со мной что-то случилось, но мне было обидно постоянно слышать эти устрашения. 

Они тогда проявляли ко мне какое-то повышенное внимание. Не могла шага ступить без контроля. При этом с матерью откровенных отношений не сложилось. Я становилась более замкнутой.

Домашние уроки я почти не делала, только русский язык, литературу, историю, а когда в расписании не было моих любимых уроков, иногда и прогуливала весь день. Один раз получила кряду три «2» по разным предметам, но, совершенно не расстроившись, пошла на перемене в библиотеку и взяла стихи. 

Отец проверял мой школьный дневник, и его лицо изменялось от ужаса. Он смотрел на двойки по физике, по алгебре, по геометрии, пытался объяснить мне, что так нельзя. Я соглашалась. Он просто не умел ругать, наказывать.

Лариса Александровна приходила к нам домой, чтобы поставить в известность родителей о моей неуспеваемости. Она усаживалась на кресло в зале и громогласно рассказывала все как есть, хотя родители обо всем этом знали. Я наблюдала за движением ее губ и думала, какая же она милая, ну просто родной человек.

Историк однажды сказал отцу:

- Она берет пример с этих тупых (он назвал фамилию Киры и некоторых других девочек), а Лена намного способнее и может знать на «5».

Я была в шоке. Ну ничего себе! Неужели он мной интересуется?

Нет, съехала в учебе не потому, что думала и вздыхала о Мишке-певце. Я не могла понять: вот физика и химия – замечательные науки о природе, но почему и здесь тоже нужно решать задачи, выучивать всякие формулы, и преподают их невыносимо скучно. Алгебра вообще ввергала меня в панику. Зачем нужно это засорение ума? 

Происходили чудные события, каждый день можно было увидеть что-то новое. Например, возле магазина «Детский мир» небольшая группа лысых людей в длинных оранжевых халатах танцевали и пели что-то на непонятном языке. Это были кришнаиты. Они продавали свои книги «Бхагавад Гита». Мы даже хотели с Алешей ее купить, я была уверена, что это какая-то захватывающая сказка.

На рынке стали продавать с рук столько всяких вещей, какие нам и не снились. Нас с Алешей интересовали только книги. В один прекрасный день мама дала нам деньги купить гитару, вот это было счастье! Гитара попалась дефектная, с трещиной на верхней деке. Мы повесили ее на стену, как музейный экспонат, а учиться играть так и не смогли. 

Вопрос выбора для меня профессии поднимался дома частенько. Отец говорил взволнованно, почти кричал:

- Если ты не выучишься, кем будешь, крановщицей? Это позор!

- Свекловичницей, - дерзила я.

- Твои двоюродные сестры и братья вон все институты покончали, - вставляла мать.

Они хотели было привести в пример себя, но вспоминали, что у самого отца незаконченное высшее образование и у мамы среднее специальное.

Я надеялась на Божию помощь, но и верила в свои силы. После таких вливаний концентрировалась, заставляла себя заниматься и закрывала двойки четверками. А потом все продолжалось сначала. 

В эти годы все совпало, и мои духовные искания, и преобразования в обществе. Помню километры людей за хлебом, денежные реформы, всякие талоны, карточки, ваучеры. Гласность, свобода, демократия! За колбасой стояли в очереди. Отоваривали талоны на масло, на сахар, на мясо, как в войну. 

Но главное, что породила перестройка, изменение народного сознания. Теперь о вере говорили открыто. Как раз понемногу начинали восстанавливать храмы. Мы уже знали, что краеведческий музей назывался раньше Преображенский собор.

На центральном проспекте города, носящем имя вождя революции, когда-то было много церквей. Недалеко от нашего дома в сторону вокзала стоял обезглавленный, полуразрушенный, храм. За шиферным забором торчали обломки его стен из красного кирпича. В волнении я иногда приходила туда, подолгу стояла и смотрела. Верила, что из руин он превратится в полноценный храм. Это случилось очень скоро, реставрация шла быстро, прочла в газете, что это Смоленский собор. И вот уже его купола выделялись на фоне голубого неба. 

15 сентября 1990 года случилось такое, о чем я только и мечтала ночами – открытие придела Преображенского собора. Была суббота, мы пошли с братом в универмаг, как сейчас помню, за стиральным порошком. С противоположной стороны улицы Попова я заметила, как люди заходят и выходят в открытые высокие боковые двери церкви с левой стороны, с улицы Коммунистической. 

- А что, разве там больше не музей? – спросила я вслух, почти закричала.

На обратном пути мы подошли и заглянули внутрь. О, как там было чудесно! Еще не все до конца оборудовано, недалеко от входа женщина в платке расставляла на подставке тонкие желтые свечи. Вдруг нам навстречу вышли служители с бородами, в прекрасных парчовых одеждах, один улыбнулся нам:

- Заходите, заходите!

Мы вошли. На белых стенах висели иконы, на столе лежали церковные книги. Запах необычайный, приятный перехватывал дыхание. Такой густой, сладко-пряный аромат. Мы с Алешей не могли никак насмотреться на все. 

Первая встреча с храмом получилась такая внезапная, поспешная, мимолетная. Мы не могли понять свое впечатление. Я так тревожилась, удивленная, ну надо же вот только я убедилась, что без Бога нельзя, так и церкви начали открываться.

Я боялась, что ответит на это мама, Алеша сразу ей рассказал, что мы заходили в храм. Она отреагировала спокойно, была не против. Я опасалась, вдруг ей не понравится наш такой вольный шаг.

Атрибутика коммунизма постепенно исчезала из жизни, это воспринималось как естественное явление. Происходила перестройка сознания, переворот во всем, даже учебники истории переписали заново. Только Вадим Георгиевич заставлял нас носить пионерские галстуки, но коммунистический строй рушился, и его уже никто не слушал. Я торжествовала, празднуя очередную победу над историком с его безбожными убеждениями.

К Игорю Талькову не возникало таких страстных чувств. Малинин, все-таки, больше артист, лирик-романтик, а Тальков – поэт-бард, интеллектуал, воин, борец за свободу. Он так же со сцены говорил о вере в Бога, о России, боролся со злом. Его социальные песни были неподражаемы. Стихи просто беспощадные, не в бровь, а в глаз: «Товарищ Ленин, как у вас в аду дела? Вы там на сковородке иль на троне?»

В интервью он произносил странные термины – Эра Водолея, космополит, Космический Разум. А на гастролях всегда заходил в местный храм. Думаю, Игорь просто не успел разобраться в Православии, стать церковным. 

Я считала и считаю его одним из гениальных людей нашего времени. Он знал, что будет в России, знал, что сам погибнет. Ведь поэты обладают пророческим даром. Многие годы впоследствии я называла Игоря Талькова своим духовным учителем.

Возраст брал свое, я жила в поиске и ожидании любви. Мне по-прежнему нравился одиннадцатиклассник Миша. Но мы даже не были знакомы. Я переживала: не могу же сама навязаться к нему с дружбой. Меня притягивал школьный радиоузел на третьем этаже – маленькая комната с аппаратурой, где старшеклассники слушали музыку, Мишка там был постоянным членом. Его окружали девчонки красивые, раскованные, которые бывали на дискотеках.

Школьный ансамбль репетировал в актовом зале. Ребята играли на гитарах, синтезаторе, ударной установке, миниатюрная, с короткой стрижкой Татьяна из Мишкиного класса пела песни популярных артистов. Дискотеки в школе проходили накануне Нового года, 8 марта. Нам уже можно было их посещать, но я полагала, что это несерьезное проведение времени.

Тем временем одноклассник Олег Ветров признавался мне в любви. Я не верила, как это может быть по-настоящему. Слова еще ничего не значат. Мне не нравилось ни его имя, ни внешность. Крупные черты лица, огромный рот и глаза навыкате. Он приставал ко мне открыто и навязчиво, при посторонних. Я оставалась непробиваемой стеной, не отвечала ему ничего, вспоминая строки Анны Ахматовой:

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернялся скорбный дух.

А Сашка, мой друг детства, давно перешел в параллельный класс, я узнала, что он тоже верующий (как и я), по субботам ходит в какую-то церковную школу. И как-то он изменился, мне показалось. Но, к сожалению, мы не общались.

Я поняла, что ни к чему эта измена Родине, ведь Россия лучше всех, она великая и могучая, как может сравниться с ней Англия или Франция. Как можно любить не свою родную, а какую-то другую страну! Появлялись всякие вещи с иностранной символикой. Но для меня это было неоспоримо и без размышлений. Мы еще не знали, сколько трагедий породил развал СССР со своей антиалкогольной компанией и последующим хаосом. Тогда я сильно радовалась всем переменам в родной стране. 

Я изучала периодические издания и открывала все больше. Писатель Александр Солженинцын, поэт Булат Окуджава призывали «жить не по лжи». Читала об архитекторе Петре Барановском. Он был реставратор и защитник памятников древнерусского зодчества. 

«Расстрел в Екатеринбурге» – называлась статья Эдварда Радзинского в журнале «Огонек». Я с упоением читала ее в нескольких номерах, рассматривала фотографии.  Смотрела в их глаза, которые светились неземным светом. Как семь пар ярких звезд. Страшной июльской ночью 1918 года они погасли, но остались вот на картине Глазунова, да и черно-белые фотографии в журнале были не хуже. 

Но на картине «Великий эксперимент» они такие живые, будто воскресшие. В их глазах бессмертие. Я не могла наглядеться, как же прекрасны эти люди, даже не потому что это Царская семья, а вообще.

- Детей жалко, - сказала мама, прочитав статью.

У меня в душе была не просто жалость, я скорбела о потерянной России, о революции, которая никак не могла быть правильной, неизвестно, кто кого угнетал. Как хорошо, что теперь нам все известно, до сих пор ничего не знали. Самое интересное, что выражение, МЫ — Николай Вторый, российский самодержец употреблял как раз не для самовозвышения, а из христианского смирения.

«По телевизору показывали черно-белую кинохронику: улыбающаяся физиономия Ленина на фоне знамен, а его подопечные в таких же фуражках, сбивают с храмов купола, кресты, сбрасывают и разбивают колокола. Сердце щемило, вот за это его уничтожить мало, зачем лежит его мумия до сих пор в мавзолее» - записывала я в дневнике.

В феврале 1991 года в программе «Утро», которую я внимательно смотрела каждый день, услышала сообщение об одном митинге. Несколько человек в Москве собрались и выступали против большевиков, коммунистов, за империю. «Убиенных Романовых к лику святых!» - представить невозможно такой лозунг. «Господи, какое счастье, что я не одна так считаю», — думала я. 

promo elisaveta_neru october 9, 10:00 30
Buy for 10 tokens
Книгу «Берегитесь, боги жаждут!» Эдвард Радзинский написал в 2015 году. На обложке изображена гильотина, по бокам которой профили Робеспьера и Ленина. «Наверняка, там много мерзостей в адрес Робеспьера», - была первая мысль. Но я решила, что из негатива тоже можно извлечь полезное. Только по…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.