Размышления вашей современницы

Переформатировать жизнь невозможно. Прошлое нависает, накатывает, и не стереть его никак. Кусочка леса в городе нам было мало, мы с Павлом ездили в настоящий лес, тот, что в районе нашей дачи. Там на поляне разводили костер, смотрели на огонь. Если бы он очистил наши души. Страдания не горят, а только плавятся в огне. Они из твердого вещества, поэтому долго остаются в душе.

На одной фотографии мы с Пашкой среди зеленых елей и осин, в самом деле, как пережившие конец света. Сидим вдвоем, будто пришибленные. Попросили кого-то из грибников, проходящих мимо, снять нас.

Нет ни будущего, ни прошлого. Счастье сконцентрировано в настоящем. Лишь в настоящем, где рядом любимый. В памяти остается все, что живет в душе, а значит, в вечности. Это любовь, верность, жертвенность.

Наши вылазки вызывали мнимое ожидание покоя. Всю сознательную жизнь я только мечтала о спокойствии. Но ощутила его лишь однажды, тогда у Нонны в деревне, во время безмятежных посиделок ночью у костра. А так каждая минута была наполнена какими-либо заботами, проблемами и тревогами. Не может сердце жить покоем.

Монопьеса

Помещение похоже на тюремную камеру. Красно-черная драпировка. На заднем плане то ли тени античных скульптур, то ли фигуры солдат с оружием. Полумрак.

Посередине стол, покрытый темно-зеленой скатертью. На столе лежит человек, одетый в белую рубашку с жабо, на груди пятна крови. На ногах синие панталоны, белые чулки, туфли с большими пряжками. Под головой небольшой деревянный ящик. Вокруг головы повязка, перехватывающая челюсть, на повязке кровь с левой стороны. С краю стола горит одна восковая свеча на подсвечнике.

Мужчина встает со стола. Шагает медленно, быстрее. Говорит, повернувшись лицом к зрителю, в профиль или спиной.

Наконец все ушли. Надолго ли оставили меня одного?

Теперь я должен молчать. Отныне не скажу больше ни слова. Ни говорить, ни писать уже не придется. Я не могу говорить, и нет у меня иного собеседника, кроме самого себя. Один на всей земле. (Пауза)

Эта горячая, душная ночь термидора. И вчерашний день, похожий на кошмарное сновидение. Или уже рассвет? Неба не видно, одна сплошная ночь. Совсем не слышны звуки города.

Какой непостижимый хаос в мыслях. Ничего не понимаю. Где я? В тюрьме? Здесь слишком тихо. (Прислушивается) Но этот стол.

Как больно! Словно отделяется душа моя от тела. Голова! Как больно думать… Если бы знать, что такая боль возможна. Боль, раздирающая мозг на тысячи, миллионы осколков. Кажется, она длится уже столетие, а всего несколько часов прошло. Не знаю, сколько.

Образ раненого Робеспьера, лежащего на столе, воодушевлял художников XIX-XX веков. 

Меня тоже вдохновил на создание литературного произведения. 

Оно опубликуется завтра, а пока картины.

Робеспьер лежит на столе Комитета общественного спасения, 9 термидора II года (27 июля 1794).

Мои обида и негодование не имели границ.

После литургии я рассчитывала быстро приложиться ко кресту и уходить, но владыка начал награждать одного батюшку по случаю «малого престола», так называли декабрьский праздник иконы Пресвятой Богородицы «Знамение», в честь которой освящен южный придел собора.

Я посмотрела на этого священника. Конечно, знала и слышала о нем раньше, он был настоятелем храма на городском кладбище, теперь клирик собора. Они с владыкой стояли перед амвоном в центре храма в прекрасных светло-синих Богородичных облачениях. Владыка вручил ему местную награду «Медаль святителя Иоасафа» и отец Иоанн улыбался.

Немного послушала хвалебные речи владыки и, сдерживая слезы, я вышла из храма. Ждать еще долго, мне некогда любоваться на них, если задержусь, мать устроит истерику за каждую лишнюю минуту. Причастилась, а все равно на душе было тяжело.

«Христос жив! Христос вышел победителем из схватки со смертью! Правда, Царство Израильское Он устроит еще не в это лето. И вообще Он творит много такого, что люди оказываются к Его делам не приготовленными. Вот и сейчас повелевает не отлучаться от Иерусалима, но ждать «силы свыше». Он не говорит все сразу, а то, что говорит, не сразу понятно. Его мысли – не наши мысли. Но главное — Он жив и обещал быть с нами до скончания века! А раз так, то ничего не страшно.

Об этой крошечной точке земли, где совершается бескровное жертвоприношение Господу, я должна рассказать. В Белгороде есть храм настолько маленький, что меньше, наверное, не бывает. Возможно, существуют храмы поменьше, просто этот для меня уникальный.

На квадратной площади, с однокомнатную квартиру, иконостас отгораживает алтарь в форме прямого угла. В алтаре помещаются два человека. 

Домовая больничная церковь. Первое место, куда я ворвалась, когда Господь коснулся моей души. Я очень удивилась  — на вид комната, а на самом деле полноценный храм. Он освящен незадолго до моего прихода, в 1999 году. Храм в честь святителя Луки Крымского.

Конечно, и раньше я читала о таких людях, в особенности после революции, подвергшихся гонениям. Но это было поразительно. Врач и священник одновременно. Больше десяти лет он провел в тюрьмах и ссылках. Потом писал в автобиографии: «Я полюбил страдание…» Как же меня потрясло его жизнеописание. Талантливейший хирург, лечил всех во время войн ХХ века, не различая белых и красных, и ему вообще было безразлично, как относится к нему советская власть. Человек, близкий к нам по времени, святой заступник всех болящих. И Господь не дал ему мученической кончины для славы Своей.

Какой блаженной кончины сподобилась Нина, прихожанка Преображенского собора. Одинокая бабушка преклонных лет, усердно молилась Господу, энергично пела на молебнах. А потом не отвечала по телефону. Когда открыли квартиру, обнаружили ее лежащей на кровати с раскрытой Псалтирью на груди. Она умерла во время молитвы! Об этом рассказала Дарья-врач.

Дарья работала на «Скорой помощи». Вызывать маме «Скорую» доводилось часто, особенно в ту первую осень, когда только начиналась моя жизнь в Белгороде. Мама тяжело заболела вирусной пневмонией. Диагноз поставили не сразу, лечение тянулось долго, и когда наступил предел наших мучений, появился ангел по имени Дарья.

На вызов приехала хрупкая миловидная девочка в синенькой униформе, наверное, до двадцати пяти лет. Фельдшер с ней гораздо старше. Уверенная в своей грамотности, она добросовестно и неспеша осмотрела больную, убедила в необходимости лечения в стационаре, потому что мама сама категорически отказывалась.

Я ценю способность ходить. Потому что по себе знаю, что такое не ходить. В 2023 году пришлось близко столкнуться с медициной не только в связи с мамой. 

Случилось и мне заболеть основательно. Это моя хроническая болезнь, просто она сидит себе тихо, а иногда пробуждается. Обострение длилось уже две недели и прогрессировало. Надо было срочно что-то делать. «Скорую» я вызывала, они кололи слабое лекарство от сосудов, которое действовало мне, как слону дробина. Помочь могла капельница гормонального препарата. Головокружение, туман и тяжесть в голове, но главное — слабость и спазмы в ногах, ходить мне было все труднее. Импульсы из мозга не поступали в конечности.

Вспоминается отчетливо один осенний день. Я записалась на этот день к врачу в платную клинику, узнав заранее, что невролога зовут Антонина Андреевна и стаж работы у нее уже приличный.

Пелагеюшка. Для кого-то это – просто бабулька, которая по церквам прогуливается целыми днями. Да, лет двадцать назад она производила впечатление бродяжки, старухи-богомолки, скитающейся по городу.

Я думала о ней постоянно все годы разлуки с Белгородом. Жива ли она и как она там? И есть ли еще в городе такая молитвенница, как Пелагея.

Поэтому несказанно обрадовалась, увидев ее снова в Преображенском соборе перед службой, сидящей на скамейке в Знаменском приделе. Пелагея внимательно смотрела на мою монашескую одежду и улыбалась. Вспомнила ли?

Глядела она ясными глазами, но один зрачок темный, помутневший. Конечно, она плохо видит. Плохо слышит, плохо ходит, но сильнее этой женщины я никого не знаю во всем городе.